Холод [litres] - Элизабет Бир

– Ты надеешься, что это Самаэль.

– Кто еще придумал бы создать последнее убежище на кухне в Доме Власти и в центре защищенной биосистемы?

Гэвин прыгнул к Мэллори, однако крыло за колонией не протянул.

– А если это Азрафил?

Мэллори поднял ладони, в которых лежал ангел.

– Тогда, мой милый, ты его съешь.

♦ ♦ ♦

Во дворе Дома Власти Тристену Конну пришлось остановиться и прислониться к оливковому дереву. Он мог бы сделать вид, что опереться о потрескавшийся ствол его заставила ноющая боль в таких же треснувших костях, но на самом деле его душа сейчас болела больше, чем тело, поврежденное в резервуаре.

Отчасти боль была вызвана тишиной и тем, как несобранные маслины вминались в выздоравливающую землю под его ногами. И отчасти эта боль была связана с тем, что он – столько потеряв и потратив столько лет – вернулся домой. Ни то, ни другое, похоже, невозможно вылечить лекарствами и медитацией, симбиотической и психической дисциплиной, которые позволили ему в течение многих лет выживать во тьме. Он почувствовал, как его колония пытается стремительно вернуть в норму нейрохимическую нагрузку, поддержать лимбическую систему и уровень сахара в крови, а также регулировать кровяное давление и частоту пульса. Это была электрохимическая маска безмятежности, пелена поверх ярости и горя, которую он бы чувствовал в другой обстановке.

Тристен присел; его длинные ноющие ноги неуклюже сложились. Он провел пальцами по траве; спутанные стебли окружили его ладонь, они вытягивались и разделялись, когда он тянул за них. Трава оставалась идеально подстриженной – призрачные садовники-машины исправляли все недостатки, даже если рядом не было кураторов, наблюдавших за их работой.

Колония, занимавшаяся техобслуживанием Власти, – та, которой должен был завладеть Нова, но по необъяснимой причине этого не сделал, – щекотала края колонии Тристена. Он нашел в траве два упругих овала – спелые, серебристо-черные маслины – и покатал их в пальцах.

Если он положит их в рот в таком состоянии, когда они только что упали с дерева, их щелочной сок обожжет его язык и слизистую рта. В сыром виде маслины несъедобны… ну, то есть нет, для возвышенного, быть может, и съедобны, но сейчас Тристен не был в столь отчаянной ситуации – и все же олива оставалась символом жизни. Кто-то когда-то придумал, как превратить эти крошечные отвратительные фрукты во вкуснейшее, жизненно важное масло и мякоть. Оливу, далеко не вредоносное дерево, технологии и человеческая изобретательность превратили в ресурс столь необходимый, что древние цивилизации считали ее священной.

Он снова прислонился к стволу оливы и смял ногтем мякоть ее плода. В молодости он и Эфре подзуживали друг друга, призывали брать необработанные маслины с этих же деревьев и жевать их до тех пор, пока горечь не станет невыносимой. Первый раз она поцеловала его не под этим деревом, а в коридоре рядом с кухнями, и затем забрала его локон в качестве трофея. Но именно здесь, под пристальным взглядом своего отца, они поженились, и отсюда стартовала процессия, которая понесла ее тело на кладбище. И именно здесь, на этом самом месте, Бенедик казнил Кинрик и ее кровь пропитала траву под его ногами.

Возможно, призрак ее колонии все еще живет здесь – в почве, в мякоти плода в его руке.

Совсем скоро Тристен соберется с мыслями, возьмет себя в руки и пойдет вперед, в Дом Власти. Он пройдет по коридору, мимо портретов его братьев и сестер, живых и мертвых – в том числе трех, которых по приказу его отца прибили лицом к стене. И он столкнется с тем, чего боялся больше всего, – украшенным черной тканью портретом Эфре, на котором она опирается на меч в ножнах, почти такой же высокий, как и она, и кудри падают на ее лоб, словно желтые ленты, которыми обмотан клинок.

Он точно не знал, как посмотрит на нее, проходя мимо. С этим ему придется разобраться чуть позже – как только боль в ногах чуть утихнет.

Тристен все еще стоял, прислонившись к оливе – просто собираясь с силами, разумеется, ничего больше, – когда навстречу ему вышел Голова. Как и во многих других случаях, Тристен мог точно предсказать, как все выйдет. Голова ничуть не изменился – он остался практически таким же, каким был на изображениях, хранящихся в памяти симбионта, – только слегка располнел, а его кожа покрылась морщинами. Кроме того, Тристену показалось, что теперь у Головы новый фартук. Но этого следовало ожидать: плебей, которого хозяева ценили так же высоко, как Голову, мог рассчитывать на столь же бесконечно долгую жизнь, как и у любого возвышенного. А Голова никогда не был обычным плебеем, ведь Кинрик – в то время, когда она создала великое множество всего – сделала его идеально подходящим для работы, которой он занимался.

Голова, как и всегда, суетился. Подпрыгивая, он сначала спустился по короткой лестнице, а затем пересек лужайку. Словно грузовой буксир, Голова подошел к Тристену и остановился так резко, что пальцы на его ногах вспахали борозды в земле. Уткнув руки в боки, он посмотрел на него снизу вверх столь свирепо, что Тристену показалось, будто Голова сейчас встанет на цыпочки и схватит его за ухо.

– Привет, Голова, – сказал он и протянул ему правую руку.

Возникла долгая пауза. Затем Голова буркнул:

– Да иди ты в космос! – и бросился в его объятия.

Эта сцена могла бы показаться нелепой – Тристен был на полметра выше Головы, но в слезах, которые намочили его нагрудник, ничего смешного не было. Поэтому он обхватил руками голову и крепкие плечи Головы и со вздохом сказал:

– Ну, тише, тише.

Когда он терял что-то, и, как ему казалось, терял навсегда, он понимал, что иногда легче просто обо всем забыть. Помнить только о том, что было жутким или ужасным, чтобы потеря не ощущалась такой болезненной. Из всего, что произошло в Доме Власти, Тристен очень долго разрешал себе помнить только про ураганы страстей, припадки ярости, которые случались у его отца, про сломанные кости, дикие методы ведения политической борьбы и про похороны. И еще он помнил, как кровь родных течет по костяшкам его пальцев.

Но это было не все, и сейчас, стоя под сломанным деревом, Тристен внезапно вспомнил часть того, что пытался забыть.

Он уже сделал вдох, чтобы сказать об этом Голове, когда вдруг он посмотрел куда-то ему за спину (его глаза покраснели от слез)